. .
, . !

English Deutsch Espaol
Спектакли | Статьи и Рецензии | Друзья и Коллеги | Фото материалы




Виктор Шрайман IMAGE_BUTTON_PREVIOUS IMAGE_BUTTON_NEXT
Виктор Шрайман

Вспоминает Виктор Шрайман, главный режиссер Нижегородского Театра Юного Зрителя, актер, педагог, критик, основатель и первый главный режиссерМагнитогорского театра куклы и актера Буратино.

1
Не могу сказать, что был другом Романа Михайловича (я строго отношусь к этому понятию), но мы были очень близкими приятелями. Нас с ним связывало и знакомство в театральном институте в Ленинграде (хотя он учился на два курса старше меня), и Урал, где мы потом работали режиссерами, он в Свердловске, я в Магнитогорске. Мы часто встречались на конференциях, фестивалях, совещаниях и всегда, как это тогда у нас было принято, собирались в гостинице, много общались. У нас были очень тесные приятельские отношения. Должен сказать, что в любой театральной компании, где бы мы ни оказывались, Роман всегда становился лидером, причем он ничего специально для этого не делал. Он был человеком настолько энергетичным, обаятельным в общении, образованным, хорошо воспитанным и обладавшим совершенно уникальным чувством юмора (высокого юмора, настоящего), настолько яркой личностью, что невольно оказывался центром любой компании. Мы собирались вокруг него, и он затравливал вечер, что-то блистательно рассказывал. Он, как и Жванецкий, умел видеть в обычных явлениях смешную сторону. Роман ощущал абсурд жизни, его реальные наблюдения были поразительно смешные. И это был смех, как скальпель разрушающий неправду, искусственность, фальшь.

У него была замечательная история о том, как в Свердловский театр кукол пришел лектор Общества Знание. Раньше были такие организации, от них приходили люди, которые, не хочу их обидеть, выглядели очень странно. Они были одеты, как будто их только что выпустили из лагеря, в помятые советские костюмчики, и казались какими-то пришибленными. Они рассказывали нам всякие банальности о политическом международном положении и подобных вещах. В театр к Роману тоже пришел такой лектор. В зале расположились артисты и другие работники театра, даже технички в своих синих халатах, с ведрами и швабрами. В руках у лектора был чемоданчик, где, как потом выяснилось, таился портативный магнитофон. Лектор очень пафосно, что было не совсем адекватно обстоятельствам, начал рассказывать историю о двух пленных партизанах, которых утром вывели на расстрел. Звучало это примерно так: Ранним морозным белорусским утром, - говорил лектор, - Солдаты вывели их из сарая и поставили на снегу босиком. Немецкий офицер курил папиросу, из-под низко надвинутого козырька злобно сверкали его глаза. Затем военный выбросил папиросу, взмахнул рукой и скомандовал: Фойер!, что по-немецки означает Огонь!. Тогда партизан рванул рубаху на груди. В этом месте лектор ловко вынимал из чемодана магнитофон, нажимал кнопочку и говорил: Прошу всех встать!. Звучала запись Орленок, орленок, взлети выше солнца!. Все стояли и слушали эту песню, сжимаясь от неловкости момента пафос не соответствовал ни интерьеру, ни пестрой публике, собравшейся в зале. Бабушки-технички начинали плакать, что еще больше усиливало абсурдность ситуации. Но она не заканчивалась с выступлением лектора. Сразу после него вышел на сцену представитель пожарного общества и сказал: Я, конечно, не умею так красиво повествовать, как предыдущий оратор, но пожарная безопасность, товарищи. Тут актеры уже начали падать на пол от смеха и тихо выкатываться из зала.

То, как я сейчас поведал эту историю лишь одна сотая эффекта того, как ее рассказывал Роман. Мы ему и говорить-то не давали, а сами валялись от смеха, он так актерски все изображалОн видел эту неестественность. Роман в жизни был очень деликатным человеком, это проявлялось в частности и в том, что он, когда ощущал какую-то фальшь, пусть даже легкую, сжимался, а потом распрямлялся и разрушал неправду какой-то остроумной шуткой или показом. Тогда всем сразу становилось комфортно. Так он восстанавливал естественность.

2.
Роман был удивительно тактичен, неспособен на бестактность, по-настоящему хорошо воспитан, хотя он вырос в достаточно провинциальном городе Одессе (я ее страшно люблю и часто там бывал, у меня в Одессе живут родные, но это очень свободный малороссийский город со своей атмосферой). Виндерман же словно вырос в Ленинграде. Роман был глубоко порядочный человек. Но сложно объяснить, просто называя эти слова воспитанный, порядочный. Он не был способен на неприличный поступок - он был настолько тонкий человек, с таким чувством такта, что это ему было совершенно несвойственно. Он мог ошибаться, как и все люди, отличался большой доверчивостью, и она однажды нас с ним на долгое время развела: Роман поверил клевете на меня. Меня это очень обидело, мы на какое-то время разошлись. Свел нас общий друг, режиссер Валерий Вольховский. Он заманил меня в свою комнату (мы много ездили по фестивалям, жили в одной гостинице), где уже сидел Роман. И я до сих пор помню, как Вольховский сказал: Сейчас в этой комнате находятся два человека, и ни один из них не сказал о другом ни одного плохого слова. Долго вы будете дуться? И Роман сказал: Я лично нет, я не хочу. Я подтвердил, что я тожеМы помирились, как потом я выяснил, он уже знал, что его обманули, это была просто клевета, и он чувствовал себя неловко. Это история говорит и об его доверчивости, свойственной людям порядочным, и об его благородстве: он смог спрятать свою обиду и с помощью Вольховского протянуть мне руку.

3.
О Виндермане как о человеке рассказывать безумно трудно. Как можно передать энергию атома, как ее описать? Он был очень энергетичен, от него струились волны энергии, обаяния, юмора, улыбки, иронии (причем иронии необидной для тех, кто был с ним рядом), сарказма. За всем этим стоял его острый ум.

4.
У меня в памяти навсегда его учебный спектакль. Это был 3 курс, тогда режиссеры обычно уже показывают маленькие постановки, минут на 20 по длительности. Они сами выбирают материал. Он взял рассказ Ильфа и Петрова, который я прежде читал, но ничего особенного в этом сочинении не нашел. Казалось, простой фельетон, действие происходит в советское время, профсоюз дает рабочему путевку в санаторий, тот говорит: Я не хочу, товарищи, пожалуйста, не надо!, а ему отвечают: Нет, вы должны поехать и отдохнуть. Когда вспоминаешь текст, то кажется, ничего особо острого в нем нет. Рассказывается об условиях, что они не очень хороши, такая бытовая история. Что из нее сделал Роман, было просто поразительно. Он перевел эту историю из бытового фельетона в жанр острейшей политической сатиры. Я и все мы, кто пришел на экзамен старшекурсников (мы тогда учились на первом курсе) сначала не поняли, почему перед показом к комиссии, принимающей экзамен (в нее входило руководство ректората, института) вышел заведующий кафедрой профессор Михаил Михайлович Королев и сказал странные слова: Роман сделал спектакль о медицине, он ее не любит, просто имейте это в виду.

После того, как мы посмотрели спектакль, я понял, зачем нужна была эта преамбула. Бедный Михаил Михайлович, который уже, естественно, как мастер курса просмотрел спектакль, панически боялся аллюзий, которые неизбежно должны были возникнуть при просмотре этой учебной постановки. Они, конечно, возникли.

Шок для нас, тех, кто смотрел спектакль, был уже в том, что, в отличие от нас, облизывающих учебные куклы в нашем учебном спектакле, раскрашивающих их, делающих максимально выразительными, Роман напилил своих героев из фанеры. Это были куклы словно для теневого театра, такие смешные и жалкие фанерные уроды, человечки, ручки и ножки которых были прибиты какими-то винтами. Это были обитатели микромира, называвшегося санаторий. Среди этих уродливых человечков был и наш главный герой, отдыхающий, приехавший по профсоюзной путевке. Разумеется, за этим микромиром просматривался мир, в котором мы тогда жили. Начинался спектакль с полной темноты, в ней раздавался бодрый голос начальника: Поздравляем вас, товарищ и награждаем путевкой в санаторий!. Отвечал робкий голосок: Спасибо, товарищ, но я не хочу. Ему возвращали: Нет, надо!

Дальше все действие развивалось под непрерывный трек бодрых маршевых советских песен. Эх, хорошо в стране советской жить! Эх, хорошо, свою страну любить!, и подобные звучали без остановки. По контрасту с этими бодрыми оптимистическими песнями на сцене происходило нечто ужасное. Героев лечили: им выламывали руки и ноги, отпиливали их лобзиком. А в конце было, чего я просто не могу забыть, лечение грязью. Юмор здесь в том, что мы это двойственно воспринимали как зрители. Ведь в самом деле есть такое лечение грязью, ванны. Но в контексте спектакля, когда по уродцам начинали размазывать грязь, уже было жутковато. Надо помнить, в контексте какого времени игрался этот спектакль. Шел 1970-ый год. Роман был бледный перед показом. Думаю, он понимал, на что он идет, это же была абсолютная политическая сатира на наше время. Но, видимо, искус художника, который нашел форму, был сильнее этого страха. Мне это решение очень понятно, потому что спустя годы мы поставили в нашем театре в Магнитогорске ничто подобное - пьесу Слон А. Копкова. Страшно было даже репетировать, нас спрашивали, Не боитесь ли вы, что закроют театр?. Да, боялись, но я помню, настолько интересно получалось, что мы как режиссеры не смогли удержаться.

5.
Я не уверен, что Роман был хороший артист. У него и внешность была эксцентричная, а он играл, например, в учебном спектакле, в Вийе Гоголя, Хому Брута. Я не видел его на сцене театра Скоморох, где он иногда играл в своих спектаклях, но, думаю, он как все мы, режиссеры, не был большим артистом. Но к чему я это говорю когда он разыгрывал как актер свои эстрадные импровизации, это было невероятно здорово. Возникала абсолютная актерская вера в то, что он делает. И гротескная безумная фантазия, и сами сюжеты, которые он выдумывал, и их исполнение были грандиозными. Он ходил на острие ножа в своих показах. У него был цикл, даже не скажу, какой, на словах этого не расскажешь, надо видеть, иначе можно неправильно понять. Просто скажу так: сюжеты были на грани неприличия. Но что интересно: как-то раз в Куйбышеве (ныне Самаре) на фестивале шел банкет. Мы, простые смертные режиссеры советских театров, находились в одном зале, а наша элита, руководство UNIMA (международной организация деятелей театров кукол), руководство ВТО (всероссийского театрального общества) находилось в элитарном, V.I.P., как бы сейчас бы сказали, банкетном зале. Роман, который, как и все мы, немного выпил, сказал: Я сейчас пойду к нашим театральным генералам и покажу им эти сюжеты!. Мы его останавливали: Ромка, не надо, ты что, тебя не поймут. Да, сюжеты безумно смешные, остроумные, но все равно немного неприличные. Но он все равно туда отправился, в зал, где была элита. Правда, я говорю элита, генералы, а на самом деле это были милейшие люди, которых мы обожали, любили, но все-таки между нами была дистанция - и по возрасту, и по положению. Мы их не то что побаивались, а уважали. И хотели Романа оградить.

Когда он вошел к ним, оторвал их от коньяка и сообщил, что именно будет показывать, то мы (конечно, пришедшие вместе с ним, нам же было интересно посмотреть на их лица), заметили, в каком все шоке. Я говорю это и сейчас словно вижу в моей визуальной, зрительной памяти эти лица, даже лица конкретных людей. Они были растеряны. В воздухе застыли вилки с кусочками грибов, лимончиками, закусочками. И Роман начал показывать Прошло где-то полминуты, как все уже под столами валялись от хохота. Успех был абсолютный. Иначе и не могло быть, как я теперь понимаю: вся внешняя острота на грани неприличия того, что он показывал, искупалась блистательным чувством юмора и не менее блистательными фантазией, актерским показом. Тот случай тоже одно из моих сильных впечатлений о Романе.

6.
Он замечательно комментировал на фестивалях и конференциях выступления некоторых наших ортодоксальных коллег. Тогда еще были живы очень многие режиссеры, совсем уже немолодые. И дело не в возрасте, а в том, что это были люди, представлявшие эстетику совсем другого театра, который когда-то был прекрасен, но к тому времени, когда появилась наша когорта молодых ленинградских режиссеров, она уже устарела. Трагичная тема, я очень не хочу издеваться над ними, но они бывали часто и агрессивны, за что я их не жалею. Набрасывались на нас публично в присутствии чиновников министерства на конференциях, а это уже пахло политическим доносом.

В зале мы сидели обычно все вместе, нашей небольшой группой приятелей. Роман так комментировал выступления он их сразу уничтожал юмором. Не гневался, не возмущался, как некоторые из нас. Он по этому поводу шутил, но его шутки были смертельны потому, что сразу же снимали покров тупости с этих выступлений, делали их смешными, а смех, как известно, самое сильное оружие правды, он разоблачает ложь. К сожалению, я не помню его конкретных реплик, они рождались, и он сам тут же о них забывал. Важно сказать, он никогда не пытался быть остроумным. Есть люди, которые стараются, а Роман шутил как дышал, так уж он был устроен.

7.
Как я уже говорил, Роман был очень доверчив. Когда он впервые приехал в гости в наш театр в Магнитогорск и еще не знал город, то на этом мы нашу пакостную разводиловку и построили. В нашей компании было принято, что мы встречаем друзей хорошим застольем. Я и несколько моих друзей артистов встретили Романа на вокзале, повели его ко мне. А около дома, где я жил, абсолютно цивилизованного дома, был поселок. Мы вели его по этому поселку и, как бы ни для него, а между собой, я и актеры обсуждали, как нам быть. Мол, домик у нас тесный, там много соседей, надо будет сейчас проходить через их комнаты, а кто уже спит, кто пьян. Нам придется тихо сидеть в той комнатке, где я живу. И Роман начал скисать. Он был настроен, естественно, как и любой из нас, на хорошее шумное застолье с труппой, хорошую закуску, выпивку, а тут у нас такой разговор Потом мы с актерами шепотом обсуждали между собой:
-Ты хоть колбасы достал?
- Колбасы не было.
- Что же мы будем есть?
- Ну, масло, хлеб, чай
- А водка-то есть?
- Одна бутылочка.
- На нас на всех, на пять человек?

Рома все слышал, к тому же понял, что нас всего 5 Мы прошли поселок, у него, видимо, уже сердце обмирало. Вошли в дом, поднялись на мой этаж я открыл дверь. Светом залитая гостиная, в ней 30 человек артистов театра, стол, заставленный закусками, коньяком, водкой и овация Виндерману. Он говорит: Ну, черти! Так же и до инфаркта можно довести!

Этот непритязательный рассказик я сейчас вспомнил для того, чтобы передать атмосферу той нашей дружбы, любви, взаимной симпатии.

8.
Он был способен радоваться успеху других. Я до сих пор помню, когда по его приглашению поставил с художником Марком Бронштейном в Свердловском театре кукол, где Виндерман был главным режиссером, сказки Пушкина. И когда закончился премьерный спектакль, очень жарко принятый зрителями, Роман через весь большой зал бросился к нам, чуть ли не сшибая зрителей, и обнял нас. Для Романа это было непривычно. Я имею в виду не то, что он так искренне радовался успеху коллеги, а открытость его эмоций. Роман не любил пафоса. Он всегда снижал его шуткой. Это пафосное объятие, очень искреннее, идущее от сердца, очень доверчивое, я тоже запомнил навсегда. Я видел, как он от души радовался, что в его театре его коллега поставил хороший спектакль. Это редкое качество в нашем режиссерском клубе.

С Романом было легко. Уже спустя годы я думаю, что на самом деле он был очень закрытым человеком. Он нам предъявлял, как и все застенчивые, сомневающиеся, неуверенные в себе люди (а ему была присуща здоровая для любого нормального человека неуверенность), определенную маску. Но это не была маска фальши, а маска защиты. Я убежден, он бывал другим. Депрессивным, растерянным, как все очень хрупкие люди (а как и все очень одаренные люди, он был хрупким человеком). Он знал минуты отчаяния, неуверенности в творчестве. Самовлюбленности в тот период, когда мы с ним очень тесно общались, я никогда не видел. Не знаю, что с ним стало потом, я эмигрировал, он покинул Свердловск, оказался в Томске. В Томске я был в советскую эпоху у него один раз, когда Скоморох ютился в маленьком, неприспособленном помещении, об этом периоде лучше знают томичи. Это было короткое общение, мы приехали на гастроли. Тогда не хватало времени, чтобы общаться с Романом также тесно, как раньше. Наверно, с годами он изменился, стал другим. Не знаю. Я его запомнил таким, как о нем рассказываю.

Не о каждом человеке я бы с таким удовольствием вспоминал, есть несколько звездных имен в этой эпохе, которые заслуженно останутся в истории театра, но я о них не хотел бы говорить, потому что личные, человеческие воспоминания о них отравляют память об их творческих успехах. Иногда, когда очень близко подходишь к человеку одаренному, то потом об этом жалеешь, в нем разочаровываешься. Так сложилось, что в той жизни (а я называю той жизнью время до своей эмиграции) моя судьба фантастически пересеклась со звездными людьми советского и не только театра и кино. О некоторых из них я до сих пор вспоминаю с нежностью, а другие разочаровали меня как люди, и я не мог от этого отрешиться. О Романе я рассказываю легко и свободно, потому что не нахожу в нем вообще ни одного отвратительного недостатка. Да, он был живой человек, наверное, они у него были. Но вот отвратительных не было! Его любили все коллеги. А как же его можно было не любить?

Interview by Maria Simonova

» Друзья и Коллеги » Виктор Шрайман

Copyright 2012 Irina Petrova
No part of this website, images or otherwise, may be reproduced without permission.
All rights reserved.